В деревне Губаницы Волосовского района Ленинградской области при пожаре в частном доме погиб человек. Возгорание произошло в ночь на 10 апреля.
Сообщение о пожаре поступило около полуночи. Загорелся одноэтажный деревянный дом размером 3 на 6 метров. Огонь полностью уничтожил строение.
На месте работал личный состав 119-й пожарной части Волосовского отряда «Леноблпожспас». Во время тушения внутри обнаружено тело. Личность погибшего и причины пожара устанавливаются.
Ночной пожар заставил жильцов квартиры дома в поселке Приладожский Кировского района Ленинградской области выпрыгивать из окон балкона с высоты третье...
«Добро пожаловать, вы на войне»: история медика-добровольца Игоря Мельникова
Война меняет не только маршруты и расписание, она переписывает внутренние координаты: что важно, а что уже не имеет значения. Для Игоря Мельникова такими новыми координатами стали семья, братство и возможность помогать. Его путь - от наладчика станков до медика-добровольца, от страха перед первым выездом до уверенности, что рядом - братья, которые не бросят. От момента, когда из-под тебя выглядывает хвостовик мины, до понимания: самое ценное в жизни - это человеческое тепло, которое нельзя купить. Его история наглядно показывает, как человек проходит через испытания и находит в себе силы не просто жить дальше, а делать мир чуть лучше.
О себе
Меня зовут Игорь Мельников. Позывной - Ильич. Я широко известный в узких кругах медик. Мне 45 лет. Я многодетный отец - у меня пятеро детей.
До того как пойти на войну, я работал наладчиком станков с ЧПУ 4-го разряда. В машиностроение решил пойти уже в сознательном возрасте. Мне это очень нравится. Это созидательный труд. И, собственно говоря, там долгое время и работал.
Медик без диплома: как я попал на СВО
Когда началась спецоперация, я сразу думал о том, что должен туда пойти, но что-то постоянно сдерживало, мешало, да и страх, конечно, был. В итоге в 2024 году, со второй попытки, мне удалось попасть на СВО в качестве медика-добровольца.
У меня нет медицинского образования, поэтому я много учился. Прошёл подготовку в специализированных центрах по тактической медицине, а также освоил основы медицины катастроф. В России такого термина официально нет, но суть похожа на работу американских парамедиков: это специалисты без классического медицинского диплома, которые оказывают экстренную помощь на месте. То есть их задача сохранить жизнь и здоровье человека и передать его дальше, уже профессиональным медикам. Примерно до этого уровня я и доучился. Притом довольно быстро.
Я отправился туда вместе с коллегой, который был подготовлен лучше, чем я. Мы работали в группе эвакуации, а также в передовом госпитале. Мне довелось трудиться медбратом на позиции, в приёмно-сортировочном, перевязочном и даже операционном отделениях. Там все помогают друг другу - работа идёт сообща.
Когда папа уходит
Дети тогда мало что понимали, но в целом глубокие переживания всё же были. Позже, когда вернулся, увидел их отголоски, особенно у одного из сыновей. И до сих пор эта история отзывается в нашей семье: теперь каждый раз, когда я куда‑то выхожу, например, в магазин, дети сразу каждый раз спрашивают: «Папа, ты куда?». И именно в этих вопросах чувствуются отголоски тех переживаний.
Очень тяжело было жене. Особенно потому, что это был уже мой второй поход на войну. Первый случился годом ранее: тогда я не доехал до зоны боевых действий, но сам факт отъезда дался семье непросто.
Поначалу жена ушла в отрицание, проходя все классические стадии принятия и переживания возможной потери. Я с ней определенную психологическую работу проводил, а так как это был процесс не мгновенный, то потребовалось несколько месяцев подготовки. Много с ней разговаривал, всё объяснял. Она это понимала. И в итоге правильно меня проводила.
Правда, был очень тревожный момент, когда она вдруг как будто отстранилась. Я спросил почему, а она ответила: «Ну а что? Я тебя похоронила. Сейчас ты ещё не ушёл, но я лучше сделаю это сейчас, приму эту потерю полностью, чем я потом буду переживать, страдать». Я в ответ: «Нет, Оленька, так неправильно, потому что мне нужно, чтобы ты меня ждала». Постепенно мы вместе проработали ситуацию в нормальные ожидания и выстроили адекватное восприятие этой истории.
Фото: кадр из видеоинтервью
Конечно, ей было тяжело: приходилось одной справляться с детьми, и даже обычные вещи давались непросто. Например, она перестала ходить привычными маршрутами для прогулок с собакой: «Не могу ходить, потому что мы с тобой здесь ходили. Я иду, у меня сразу мысли, воспоминания». Чтобы найти выход эмоциям, она пошла на карате. И сейчас уже дошла до синего пояса.
Да, ей было тяжело. Но мы живём в такое время, когда каждый вправе решить, как ему поступить, вправе отдать свой долг Родине. Близкие могут повлиять на решение, но не могут запретить. Мне удалось донести до семьи, почему это важно: происходят великие перемены в мире, и мы должны стать их частью.
Первый звоночек войны
Наша работа медиков строилась по сменному формату, где часть времени мы проводили на линии боевого соприкосновения, а часть - в относительно безопасном месте, условно в тылу. И в тылу работы хватало, потому что медслужба обеспечивала подразделения: возила лекарства, доставляла раненых в больницы, помогала тем, кому стало плохо, ставила капельницы. Это тоже важная работа, но она почти не связана с риском для жизни. И первые две недели как раз прошли в таком режиме.
А примерно через две недели нам дали первое боевое задание. Мы выехали в зону боевых действий. Было страшно и очень непонятно, хотя нам много чего объяснили: «Ехать так, так, так, там дроны, вот здесь начинается опасность, вот здесь нельзя тормозить, здесь объезжаешь, здесь вот так, здесь вот это вот всё». Но когда едешь в первый раз, всё равно не знаешь, чего ожидать.
Именно в ту первую поездку нас впервые атаковали дроны. Мы подъезжали к пункту назначения, ехали двумя машинами. Нас, видимо, срисовал «Мавик», и прилетело два дрона. Их подавил наш РЭБ: мы слышали взрывы прямо над собой. Страха почти не было, была злость. Сказал нехорошее слово и порулил дальше. Это был некий первый звоночек: «Добро пожаловать, вы на войне».
Боевое крещение
Ещё через две недели нам предстояло провести сложную эвакуацию. Сложность была в том, что ехать нужно было в незнакомое место. Навигатор там не работал, ориентироваться приходилось по картам. В итоге мы заехали не туда: оказались примерно в трёх километрах от позиции противника посреди полей и зарослей.
Там мы попали в засаду дронов. За две минуты на нас налетело около десяти штук. Наш РЭБ их успешно погасил, но удар настиг бензобак, и мы встали посреди поля. Пришлось срочно эвакуироваться. Нас было четверо, и 900 метров мы преодолевали целых два с половиной часа: по нам работала артиллерия, и двигаться приходилось с крайней осторожностью. В тот момент я впервые по-настоящему ощутил: всё, сейчас решается вопрос жизни и смерти. И от того, насколько хороши наши навыки, опыт и снаряжение, зависело, удастся ли нам выжить. Было страшно.
Фото: кадр из видеоинтервью
Путь лежал через лесополосу - непробитую, заросшую, без каких‑либо троп. Всё заросло колючими кустами, продираться было невероятно тяжело. К тому же дроны не прекращали поиски. Приходилось периодически делать передышки. Во время одной из остановок я сел под дерево, чтобы перевести дух и перекурить это дело. Рядом сидел товарищ, который вдруг сказал: «Ильич, ты сел на мину». Я опустил взгляд, а из‑под меня торчал хвостовик миномётной мины. В голове мелькнуло: «Всё, конец». Там иногда бывает, что мина втыкается в мягкий грунт, и взрыватель не срабатывает, но что произойдёт, когда я встану, было непонятно.
Я спокойно докурил и сказал: «Давай, брат, отходи метров на 15, чтобы я аккуратно встал. Ну мало ли, если что, чтобы не задело». Он не согласился: «Не-не-не, давай я тебя сейчас аккуратно за ручку подниму, ну чтобы там не упал обратно. И пойдём дальше». Так он и сделал. Когда я поднялся, оказалось, что это был просто хвостовик. Он воткнулся в землю, а сама боевая часть уже была разорвана. Но для меня в моменте это была настоящая мина, поэтому тревога была очень сильной.
Когда вышли оттуда, нас вывезли в целом спокойно. Дроны ещё пытались атаковать, но безуспешно. Эта операция стала для меня боевым крещением, после которого я как-то попривык к обстановке.
При этом один из наших коллег, который был с нами, после этого решил, что не хочет продолжать участие в этой авантюре, и уехал домой. В нашем подразделении это было возможно: если человек передумал, его никто не держит - это его право. Он уехал, а мы продолжали работать дальше.
Момент страха и борьба с ним
Самое страшное - это не сам бой, а момент, когда садишься в машину, чтобы поехать на боевое задание. Как только тронулся, то ты уже внутри, обратного пути нет, надо работать. Страх не уходит, но и не блокирует, не превращается в панику.
А вот когда знаешь, что завтра с утра выезд, и надо как-то уснуть, начинается внутренняя работа. Ты заново прокручиваешь в голове, зачем ты здесь, ради чего всё это, кто рядом с тобой. Последнее тоже очень важно. Потому что, когда рядом ребята, на которых можно положиться, которых ты уважаешь, совсем не хочется ударить в грязь лицом. Мысль простая: если они могут, значит, и я должен. Именно это чувство локтя, общая ответственность и помогают держать стресс под контролем.
Экипировка как моральный щит
Забавный, но очень показательный момент: я по-новому взглянул на всю эту «крутую снарягу». Когда люди вешают на себя серьёзные ножи, брутальные очки и прочее. Это особенно ярко проявлялось, если их не знаешь, но начинаешь взаимодействовать. Смотришь, парни одеты как Рэмбо, и создавалось впечатление, что на таких можно положиться и они точно тебя поддержат. А от этого внутри появлялась внутренняя уверенность, что всё будет хорошо.
Это если говорить упрощённо, но в целом я оценил значение крутой снаряги именно в морально-психологическом плане.
Не товарищ, а брат
Фото: кадр из видеоинтервью
Ты на боевом задании, вы вдвоём едете в машине и оба понимаете: если со мной что‑то случится, товарищ меня вытащит, а если с ним - я его не оставлю. Эта уверенность, что тебя не бросят, и есть основа всего. Это даже не просто товарищество - это братство. Отсюда и обращения: «брат», «братик», потому что вы - братья по оружию, братья по опасному делу. На этом вообще всё строится.
При этом совершенно не важно, какая у тебя машина, женат ты или нет, сколько у тебя денег, есть ли зубы… Важно только одно: ты достойный брат или нет? Можно на тебя надеяться? Не запаникуешь ли в решающий момент? Если да, значит, с тобой можно работать.
И люди стараются подтягиваться к этому уровню. Понятно, что морально-волевые качества и подготовка у всех разные, но в таких условиях человек начинает расти: втягивается в эту идею братства, чувствует, что на него смотрят, рассчитывают. И старается быть тем, кем нужно, - тем, на кого можно опереться.
Помощь как новый смысл
Сейчас вся моя жизнь выстроена вокруг того, чтобы помогать другим. После возвращения у меня появились для этого возможности - я называю это общественной деятельностью. Вкладываю в неё столько сил, сколько могу, но не в ущерб себе, чтобы не выгореть. При этом базовые потребности семьи, в частности, в деньгах, сейчас удаётся закрывать.
Мне уже не интересна гонка за карьерой и большими деньгами, не тянет тратить силы на то, чтобы накопить на отпуск или дорогую машину. Да, это всё было бы неплохо, и я бы не отказался. Но основной посыл моей жизни сейчас в том, чтобы помогать другим людям, в том числе ветеранам. Вот и веду работу в этом направлении, очень острые моменты стараюсь решать.
Недавно, буквально пару месяцев назад, я осознал, что по сравнению с войной и теми вызовами, которые она ставит, в гражданской жизни с этим ничто не может сравниться. Грустно понимать, что тот опыт - это своего рода пик карьеры как человека. Вряд ли в жизни случится что‑то настолько же масштабное. Наверное, поэтому многие добровольцы возвращаются обратно на войну, так как они не могут получить таких вызовов в мирной жизни. Здесь ты просто человек с обычными задачами: купить хлеб, сахар, погулять с собакой… Это всё важно, но не то. Нет этого «нерва».
Я нашёл свой «нерв» в служении людям. Думаю, желание помогать было во мне всегда, но раньше не верил, что смогу выйти на такой уровень. А теперь вера появилась: если выжил на войне, значит, терять мне особо нечего - можно смело идти вперёд, отстаивать свою линию и добиваться действительно важных целей. Пожалуй, в этом и есть главное отличие моего нынешнего пути.
Тепло, которое нельзя купить
Фото: кадр из видеоинтервью
Помимо этого, поменялись и ценности. Для меня ещё более значимой стала семья, а также отношение окружающих ко мне. Причём не в смысле одобрения, а именно эта человеческая теплота, когда от человека идёт искреннее тепло.
В нашем ветеранском сообществе это особенно чувствуется. Порой знаешь человека совсем немного, обнимаешь его и чувствуешь, как тебя этим теплом обдаёт. Это намного круче, чем любые материальные вещи. Такое отношение не купишь ни за какие деньги. Нельзя заплатить человеку, чтобы он к тебе хорошо относился, так сие не работает. Это можно только заслужить своими поступками. Но у меня в основном вроде получается.
О планах на будущее
Верю, что моё будущее в любом случае будет прекрасным. Я со всем справлюсь. У меня есть план А, план Б, план С. Сейчас плотно работаю над тем, чтобы начать политическую карьеру. Если всё получится, то хорошо. Если нет, у меня есть запасной вариант - госслужба, где так же буду стараться приносить людям добро и свет.
А если в какой-то момент всё это перестанет меня вдохновлять, ведь там тоже хватает сложностей, пойду обратно на завод. Там сейчас хорошие зарплаты, да и сама работа мне нравится. Год там уже поработал после возвращения с СВО. Это, кстати, стало хорошей реабилитацией для меня, когда я пришёл на то же место, откуда уходил. Начал заниматься тем же делом, и это было действительно круто. Я получал огромное удовольствие.
Так что варианты у меня есть: политика, госслужба или снова завод. Как пойдёт.
18.4°
