14°
Профессиональный путь Алексея Балашова начинался в академической среде: 20 лет в вузах, докторская степень, руководящие должности. Но вторжение на территорию Курской области стало для него рубежом - он решил, что офицерский долг важнее привычной жизни, и отправился на СВО. На передовой, среди бойцов без военного прошлого, Алексей увидел, как в экстремальной ситуации раскрываются настоящие качества людей. Выполняя задачи наравне с рядовыми, он получил тяжёлое ранение. Сегодня, служа в петербургской военной академии, наш интервьюер иначе смотрит на слова и поступки, на понятие ответственности и на то, кто на самом деле защищает страну.
О себе
Меня зовут Алексей Балашов. Мне 46 лет. Я коренной ленинградец - родился в Ленинграде, и мои родители тоже: оба пережили блокаду.
До начала СВО я 20 лет проработал в системе высших учебных заведений Санкт-Петербурга. Прошёл путь от старшего преподавателя кафедры до ректора государственного вуза. Доктор экономических наук, член диссертационного совета - собственно, я им и остаюсь. Непосредственно перед подписанием контракта на военную службу для участия в спецоперации работал в Москве на федеральной государственной гражданской службе заместителем начальника отдела в одном из центральных аппаратов одного из гражданских министерств.
Я поздний ребёнок в семье. Оба родителя у меня работали в системе оборонной промышленности, в системе военной науки. Правда, учёных степеней не имели. Жизнь тогда была другая, стояли другие приоритеты. У мамы на руках было два инвалида, например, её отец - мой дед, участвовавший в ВОВ. А мой отец во время Великой Отечественной войны потерял обоих родителей, поэтому приоритеты были несколько другие - встать на ноги.
Что касается меня, ну, наверное, передо мной стояла аналогичная задача. Встать на ноги и реализоваться. Опорной точкой, сферой, где я мог реализоваться, была академическая карьера. И у меня это получилось.
Не военный по опыту, но офицер по совести
На тот момент спецоперация шла уже несколько лет. А когда произошло вторжение на территорию Курской области это стало той самой чертой. Поэтому по совокупности обстоятельств я принял решение подписать контракт.
Честно говоря, военного опыта у меня не было. Так получилось, что срочную службу я не проходил, поскольку был единственным сыном пенсионеров - на тот момент это была отсрочка. А потом, после защиты кандидатской диссертации, работал в госвузах, что также служило основанием для освобождения от службы. Однако в 38 лет в порядке аттестации получил офицерское звание. Тогда это было возможно. То есть по факту военного опыта у меня не было, а звание офицера запаса имелось.
Я понял: если ты офицер, пусть даже формально, а враг вторгся на нашу землю, в её исторически признанные границы, ты не можешь оставаться в стороне. Ты должен быть там, где ты сейчас нужнее, вне зависимости от своей квалификации.
Определённые тенденции у меня и раньше были, даже когда работал в академической среде. В своё время, после окончания школы, рассматривал вариант с поступлением в военный вуз. Но школу закончил рано, мне было 16 лет, а на первом курсе военного вуза следовало принимать присягу, поэтому решил не терять год и поступил в гражданский вуз. Наверное, какие-то предпосылки для подобной карьеры всё-таки были.
Когда слова подкрепляются делом
Я был определён в качестве заместителя командира роты морской пехоты по военно-политической работе - попросту замполитом. Но по прибытии в батальон оказалось, что в роте, куда меня распределили по приказу, уже был свой замполит, сработавшийся с личным составом, так что меня направили в десантно-штурмовую роту того же батальона, где вообще не было офицеров.
В то время рота как раз перебазировалась из Донецка в Курск. Она находилась по сути в «разорванном» состоянии: часть бойцов прибыла, часть отстала. Некоторых физически не было в сравнении со списками, поэтому задачи были разные. Сначала требовалось понять, какой личный состав реально есть в распоряжении, потом - комплектовать подразделение по мере прихода пополнения. Лишь когда вернулся командир роты (из отпуска, который ему тогда дали впервые за два года), началась полноценная боевая работа: мы стали заводить штурмовые группы на позиции.
Поначалу моя задача сводилась к контролю личного состава и поднятию боевого духа. Но сложно было поднимать то, что ты сам не понимаешь до конца. Многие бойцы уже имели боевой опыт и чётко осознавали, на что идут, а у меня такого опыта не было. Поэтому очень скоро я оказался там. Я решил, что для поднятия боевого духа бойцов нужно не просто сидеть на ротной прописке, а быть рядом с ними. Так отправился на передовую, чтобы лично увидеть, что там происходит.
Бумажные отчёты и суровая реальность передовой
Как только оказался непосредственно в зоне выполнения боевых задач, собственно, я там и остался. Сначала контролировал заход штурмовых групп, потом инспектировал опорные пункты, а со временем фактически стал одним из руководителей штурмовой группы и выполнял задачи как линейный командир.
Что меня удивило, так это несоответствие бумажного учёта и реальной обстановки. Я привык, что содержание бумаги, учётных записей, хотя бы в какой-то степени отражает состояние фактов. Там я столкнулся с тем, что, например, по учётным записям в составе роты числились более мелкие подразделения - взводы, а бойцы даже не могли сказать, в каком взводе состоят. То есть по факту этих подразделений просто не имелось. Напряжёнка с офицерами тоже диктовала свои правила: обязанности постоянно менялись, и каждый офицер на уровне роты или взвода выполнял самый разный спектр задач.
Под огнём
Опасность чувствуешь даже когда идёшь в первый поиск. В моём случае стояла задача проверить расположение групп штурмовиков, которых мы заводили на передовую. Многие уходили туда, а дальше мы могли судить лишь по радиопереговорам - они часто прерывались, связь работала нечётко. Поэтому требовалось проверить что и как происходит на месте.
Я отправился вперёд вместе со связистом и заместителем командира одного из взводов моей роты. И вот - первый налёт дронов. Ты прячешься под деревом, замираешь и буквально утыкаешься лбом в кору, а рядом падают гранаты, гремят взрывы. В этот момент особенно остро чувствуешь свою беззащитность. Тогда же приходит и понимание: случиться может абсолютно всё.
Задача выполнена, цена - ранение
Мы выполняли боевую задачу в Курской области. Я был назначен командиром одной из штурмовых групп. Задача заключалась в том, чтобы занять опорник противника. При этом данные были очень приблизительные: какие-то опорники были заняты украинцами, какие-то нет. Где-то стоят союзники - соседняя воинская часть. Вроде бы их командование предупреждено о том, что наша группа будет проходить через их позиции. А вроде и нет. Где-то есть переправа с надувной лодкой через реку Псёл. Данные были очень приблизительные.
В итоге мы выполнили задачу, однако в процессе я был ранен - потерял глаз. Ну и так получилось, что обстановка была достаточно сложная. Эвакуации там не было.
Примерно через сутки на занятый нами опорный пункт прибыл командир батальона. На тот момент со мной был матрос, у которого была перебита нога. Командир спросил: «Идти можешь?». Ответил, что могу: один глаз не видел, другой - кровью заплыл, но ноги то не пострадали. Он велел взять матроса и двигаться вперёд. Мы пошли обратно: отошли через лес до эвакопункта и далее до госпиталя.
Ранение оказалось тяжёлым, лечение длилось долго. Уже в Петербурге, узнав о моём 20‑летнем научно‑педагогическом бэкграунде, учёной степени доктора наук, публикациях и индексе Хирша 26, мне предложили продолжить военную службу в одной из городских военных академий.
Пограничное состояние: когда ты военный в мирном городе
Прохождение военной службы в военной академии Санкт-Петербурга создало у меня достаточно слоистые впечатления. Если в пункте постоянной дислокации, а тем более «за лентой», среда однородная: вокруг - военные с определёнными интересами, мотивацией и видением ближайшего будущего.
Петербург - гражданский город и создаёт ощущение пограничного состояния. Ты вроде как де-юре военнослужащий, выполняешь задачи военной службы в военной академии, но при этом по сути живёшь в гражданских условиях в мирной жизни в своей квартире. У тебя достаточно стандартный даже для гражданского специалиста график. С определенными конечно элементами военной службы, но тем не менее. Получается какое-то «полубытие» - полувоенное, полугражданское. И порой непросто понять, кем ты сейчас являешься в большей степени.
Кто видит в бойцах героев
Я не считаю себя героем - делал то, что было необходимо в той обстановке.
И знаете, мне кажется, что люди, которые называют участников СВО героями, очень разные, но чаще всего это те, кого эти события затронули напрямую: у кого‑то в окружении есть раненые или погибшие, кто‑то сам пережил потери - например, жители Курской области, лишившиеся жилья и видевшие зверства так называемых украинских освободителей. В большинстве случаев это не про пропаганду. Такие люди понимают, что речь идёт не о деньгах, а о чём‑то гораздо более серьёзном. Как правило, искреннее уважение к участникам спецоперации рождается именно из личного опыта - своего или через близких.
Разные «миры» - одна ответственность
Я увидел наших людей совсем с другой стороны. До этого мой круг общения был довольно ограниченный: академическое сообщество, чиновники - учредители вуза, руководители из федерального министерства, а также студенты и молодые специалисты, с которыми я работал. Это были вполне определённые социальные сегменты.
Те же, кто был там, это в большинстве своём не кадровые военные - их в батальоне, даже не в роте, было от силы процентов десять. В основном - новое пополнение: люди без высшего образования, из самых разных гражданских профессий, в том числе и с криминальным прошлым. Моё представление об этих слоях общества изменилось - и в лучшую сторону. Да, у них определённый лексикон и свои ценности, которые отличаются от моих. Но в боевой обстановке они проявляли ответственность и собранность, и, как правило, именно благодаря этому у них была высокая выживаемость.
Ещё до СВО я привык отделять слова от результата - и главным критерием для меня, человека с академическим бэкграундом, служила аналитика. Я легко распознавал пустые фразы, за которыми не стояло никаких аргументов. Теперь к этому добавилось ещё и ощущение личного опыта: даже если человек говорит умные вещи и приводит доводы, я задаюсь вопросом - а что он сам сделал для их воплощения? Готов ли он это реализовывать? Если ты предлагаешь какой‑то путь, почему не идёшь по нему сам? Именно на это я теперь обращаю внимание.
Я сталкивался с ребятами, с которыми в гражданской жизни вряд ли когда‑либо сошёлся бы - мы были из совершенно разных миров. Но при этом они качественно выполняли свои боевые задачи там. Знаю, что некоторые из них, к сожалению, погибли, другие продолжают нести службу - и на передовой, и в тылу. А я оказался здесь, в Петербурге. Зачем-то это было нужно. Зачем-то всё-таки я остался жив. Была реальная угроза, что моя жизнь оборвётся, но этого не случилось. Значит, нужно двигаться вперёд и реализовать себя, опираясь на приобретённый опыт и помня о тех, кто не вернулся. Ведь они тоже шли к своей цели и исполняли свой долг.
Воюют не отдельные люди, а вся страна
В больших городах, в том числе в Петербурге, а также в определённых кругах, к которым я и сам принадлежу, бытует иллюзия: будто спецоперацию выполняет какая‑то отдельная часть нашего населения, отличающаяся от жителей мегаполисов мотивацией. Будто это дело людей, которых «навербовали» за деньги. Но дело не в деньгах. Тем более что в гражданской жизни люди тоже работают не за бесплатно. Вопрос в степени ответственности, а также в том, на что ты готов пойти для выполнения своих целей, задач и, конечно, своего долга.
Помню 22‑летнего парня из Дагестана, который подписал контракт: его старшая дочь имела серьёзное заболевание, нужны были деньги на лечение. Да, он пошёл туда ради денег. Но, извините, а можно ли обвинять человека в том, что он пошёл на высокий риск для того, чтобы спасти жизнь своей дочери? Я встречал и других ребят - с самыми разными жизненными историями, в том числе с криминальным прошлым. В иной обстановке наши пути вряд ли пересеклись бы, но там, в боевой обстановке, они проявили себя как достойные люди.
Так вот, считаю, что жители крупных городов - Москвы, Петербурга - и вся страна должны понимать: воюет не какая‑то отдельная прослойка общества и не навербованные непонятные люди. Воюет вся страна, а она очень разная. И дело не в выплатах по контракту: туда идут те, кто осознаёт, на что идёт, и готов выполнять поставленные задачи. Это вызывает искреннее уважение. Я всегда с недоверием относился к тем, кто не отвечает за свои слова или надеется, что всё сделают за них. Те, кто находится там, чаще всего рассчитывают только на себя, а это вызывает уважение.
